Евгения Короткова
Узбекистан






Наша пятая героиня – Евгения Короткова, мама, активистка, феминистка, общественная правозащитница из Узбекистана. С 2011 года Евгения начала открыто говорить о своем ВИЧ-позитивном статусе, и стала равной консультанткой и ведущей групп взаимопомощи в некоммерческой организации «Ишонч ва Хаёт» («Ishonch va Hayot»/ «Вера и жизнь»)︎︎︎, поддерживающей людей, живущих с ВИЧ (ЛЖВ), а также особо затронутые группы населения и их близких путем повышения качества и достоинства их жизни, а также борьбы против стигмы и дискриминации.





Мне сказали: “Жень, у тебя есть год-два, так что займись тем, что ты хочешь”



В начале 2000-х мне было 21, я работала медсестрой в реанимации [отделения] акушерства и гинекологии, параллельно учась в медицинском институте. Я всю жизнь хотела быть медиком и шла по этой линии. Я единственный ребенок в семье, у меня очень хорошие, доверительные отношения с родителями, и сейчас я понимаю – если бы не они, неизвестно, чем бы все это обернулось.

Медики раз в полгода обязаны проходить медкомиссию, в том числе освидетельствование на ВИЧ-инфекцию. Я прошла такую медкомиссию, а через три-четыре дня нашла на своей рабочей тумбочке записку: «Короткова, нужно пересдать на СПИД». У меня не появилось никакой задней мысли – как медик, я понимала, что могли неправильно взять анализ, и надо сдать его заново. Нужно было подойти к заведующей лабораторией напрямую. Я пришла, села, смотрю – что это она такая серьезная? – но обычно у нас все зав. лабораторией серьезные люди. И она мне говорит: «Жень, мне надо тебе кое-что сказать: у тебя гепатит». Я отвечаю: «Ладно, окей, ведь гепатит можно вылечить». И тогда она продолжает: «У тебя помимо гепатита еще и СПИД». Тогда, в 2000-е годы, не говорили: «ВИЧ-инфекция», говорили – «СПИД». И после этих слов, скажу честно, я была в таком шоковом состоянии, что вообще ее не слышала, абсолютно. Я понимала, что меня успокаивали, что-то предлагали, куда-то надо было идти… Мне еще сказали тогда – «Жень, ну у тебя год-два есть, так что займись тем, что ты хочешь». Это именно так воспринималось в тот период. Я подумала: «А чем я хочу заняться? – А ничем. Зачем мне что-то делать, я все равно скоро умру. Какой смысл что-то начинать?».



«Ну что, Женька, не умерла? Тогда вставай и пошли радоваться жизни!»




В тот же день я пришла домой и сказала: «Мама, наверное, я не буду больше работать и учиться, потому что у меня диагностировали СПИД». Мои родители были в шоке. Я видела в их глазах даже не страх – они просто не верили в то, что со мной случилось. Наверное, дня два я пролежала в своей комнате. Сейчас я понимаю, что у меня была жуткая депрессия, а одна из стадий принятия диагноза – это шок. День лежала, не выходила никуда, второй, а на третий день, помню, заходит ко мне в комнату мама и говорит: «Ну что, Женька, умерла?». Я отвечаю: «Нет, что-то не получается!». А она говорит: «Ну все, тогда вставай и пошли радоваться жизни!». Эти слова я помню до сих пор. Мама обняла меня, поцеловала, и тогда, при поддержке родителей, я поняла: даже если все на самом деле так, то надо хотя бы напоследок радоваться жизни.


Наверное, в молодости это легче переносится, чем в зрелом возрасте, когда у человека уже что-то построено, есть определенные планы… А мне мой оптимизм помог с этим справиться. Хотя, если честно, я еще раз семь пересдавала анализы, каждый раз думая, что это ошибка, что мне сейчас скажут – «Жень, извини, мы ошиблись» – потому что мне изначально тот же доктор, который первым рассказал об этом диагнозе, объяснил, что это может быть ошибка и нужно ехать в СПИД-центр (Центр по профилактике и борьбе со СПИД – прим.  ред.), чтобы там взяли анализ и посмотрели. Мою кровь зам. главврача даже отвозил на анализ в Японию, настолько все было серьезно! У него там работал брат, и он способствовал тому, чтобы действительно исключить этот диагноз, но на самом деле не хотел, чтобы я уходила [из медицины]. Но семь раз ни к чему хорошему не привели, всё, к сожалению, подтвердилось, и начался новый этап моей жизни с ВИЧ.


Мне пришлось уйти с работы. В те времена мне говорили, что не было смысла заканчивать медицинский институт, потому что я все равно не смогу работать по этой профессии. К сожалению, тогда было так. Сегодня всё по-другому, у нас учатся и запретов нет, единственное – ты не можешь быть хирургом, но есть много других медицинских профессий, в которых нет риска повреждения кожи, прямого контакта с кровью. Но в тот период это было так.

Начала разговаривать с мамой, которая была в курсе всех событий, и очень много её ругала, потому что она знала, кто там был, что там было, но никогда мне этого не говорила. Когда я все это разворошила, то начала потихонечку разговаривать то с одним, то с другим… И у меня сложились все паззлы, мне дали подтверждение того, что это были как раз те одноклассники, которых я считала близкими друзьями. Но самым большим предстательством было то, что на протяжении всех этих 25 лет проходили встречи одноклассников, на которых я виделась именно с теми, кто меня насиловал. И самым обидным было то, что они продолжали изображать друзей.




Обращение в группу взаимопомощи стало одним из важнейших шагов в моей жизни – оно помогло мне полностью принять свой диагноз



Папа предложил мне начать жизнь с чистого листа, и я его поддержала. Мы переехали в Россию и очень долго, около десяти лет, жили там. И хотя законы Российской Федерации предполагают депортацию лиц, живущих с ВИЧ, и существует запрет [на их проживание], но в моей ситуации все сложилось по-другому. Мне попался очень хороший доктор, который сделал так, что я встала на учет, проходила медкомиссию. Единственное, у нас была оговорка, что я не смогу получать лечение – антиретровирусную (АРВ) терапию, потому что я не гражданка России. Но время позволяло, потому что ВИЧ-инфекция не дает о себе знать очень долго, и без лечения человек может прожить от пяти до десяти лет. Но все равно я как медик мониторила свое здоровье, СД4, то есть иммунную систему (клетки СД4 – вид лимфоцитов, анализ на количество которых является важным показателем состояния иммунной системы и прогрессирования инфекции – прим. ред.).


Я работала менеджером по продажам в строительной компании, и лишь периодически ходила в центр СПИД сдавать анализы. Там я все время встречала объявление о том, что проводятся группы взаимопомощи для всех желающих. Я года два собиралась прийти на эту группу, но у меня не хватало смелости. А потом я спросила себя: «А что будет? Все, что можно, я уже потеряла. Давай попробуем!» – в общем, сама с собой договорилась. Это стало одним из переломных моментов, важных шагов в моей жизни, и потом я себя ругала – Женя, почему ты не сделала этого раньше? Именно после посещения группы взаимопомощи я реально приняла свой диагноз. Потому что, когда я ходила в СПИД-центр сдавать анализы, я всегда считала, что там только у меня одной ВИЧ-инфекция, а все остальные – просто люди, которые приходят по каким-то своим делам. Это я, медик, сама себе рассказывала, до такой степени я не принимала эту ситуацию! «Меня кто-то увидит, кто-то что-то скажет…» Это чисто психологическое неприятие строило определенные барьеры, моя голова рассказывала мне все самое страшное. Из-за этого у меня не всегда получалось принимать правильные решения, но наконец я его приняла. Набралась смелости и пришла на эти группы. Можно сказать, что мой приход в группу взаимопомощи стал началом выхода из того периода самоизоляции. Я поняла, что нужно жить дальше, мне всего лишь 24 года, и на этом жизнь не заканчивается.  



Пусть с медициной не сложилось, но я осталась в гуманитарной сфере – я помогаю людям принять свой диагноз и жить с ВИЧ, а этому не научат в институте!



Группы взаимопомощи я посещала долго – в первую очередь, чтобы помочь себе. И в то же время я видела там людей, активистов, лидерок, которые делились тем, как ходят на какие-то диалоги с Минздравом, выдвигают свои точки зрения, рассказывают о нарушении их прав. Я на все это смотрела и думала – батюшки, и так можно?! Я-то приходила со своей целью – разобраться, принять диагноз – а тут какие-то сумасшедшие люди, с таким же, как у меня, диагнозом, но еще и открыто о нас говорят, да еще с такими людьми, с лицами, принимающими решения, от своего имени – это же невозможно! Я думала, что так никогда не смогу. Все происходило постепенно – не месяц, не два и не три – это заняло годы. Наступил период, когда я полностью приняла диагноз, видела, что делают люди и поняла, что, наверное, тоже скоро к этому приду. У меня тогда даже мысль мелькнула – ну ладно, с медициной не получилось, но в любом случае я остаюсь в гуманитарной сфере, просто теперь у меня будет немножечко